Рецепты, рожденные голодными 90-ми

 Хиты перестроичной кухни.

До начала 1990-х никому из советских домохозяек в голову не приходило делать майонез дома. А так же варить самим сыр и щи из сныти. Но когда из магазинов исчезло все, пришлось срочно выяснять рецепты.

Майонез своими руками

Никого в те времена не интересовало происхождение продукта: легенду о том, как при осаде Маона (или Майона) - столицы Менорки повар герцога Ришелье изобрел майонез, не слышал, боюсь, никто. Майонез даже не воспринимали как соус, в отличие от магазинного кетчупа, рыночного ткемали или гранатового нар шарапа, который в 1980-х уже продавался в Москве. Майонез был как сахар и соль, без которых невозможна жизнь.

Поэтому готовить его стали все. Разбивали яйца, смешивали желтки с сахаром и солью (на пару желтков - полторы чайные ложки соли и треть - сахара), вливали столовую ложку 9%-ного уксуса, добавляли чайную ложку горчицы и по чуть-чуть, не переставая перемешивать, - стакан рафинированного подсолнечного масла. Получался отличный майонез. Вкус немного отличался, и не все понимали, что в лучшую сторону, но заправляли оливье на радость себе и гостям. Горчицу можно было не класть, и тогда вместо прованской версии майонеза (он же провансаль) получался классический. Желтков можно было положить больше, и майонез становился тяжелее для желудка, но вкуснее. Иногда случалась трагедия: в процессе смешивания майонез расслаивался - из-за масла, которого влили сразу слишком много, но повторно готовили майонез, уже строго придерживаясь рецепта, следя за тем, чтобы масло вливать по капле, желтки были как можно свежее и все продукты - одной температуры.

Через год-другой майонез вернулся на прилавки, но к готовому продукту вернулись не все. Кто-то, заботясь о здоровье, предпочитал соус без консервантов, другие уже слышали о разновидностях майонеза - тартаре и беарнезе, которые очень украшали собой стол и жизнь. Почему тот же майонез, но с добавлением к нему маринованных огурцов, зеленого лука, чеснока и зелени, французы обозвали татарским соусом, а те же желтки с маслом и уксусом, сдобренные эстрагоном, - соусом Генриха IV (или беарнским), поди пойми. Но рыбу - самую скучную и невыразительную и самые банальные овощи тартар превращает в настоящий деликатес.

Самодельный сыр

Продукты для него надо было копить, но это было легче, чем достать настоящий сыр.

Взять: 1 кг творога, 1 л молока, 100 г сливочного масла, 3 яйца, 1 ст. л. соли, 1 ч. л. соды.

Творог размешать с молоком, поставить на огонь, довести до кипения и варить, помешивая, 10 минут. Процедить через марлю. Яйца взбить с солью и содой, вылить в творожно-молочную массу, размешать, добавить масло и поставить на огонь. Варить минут 10, помешивая, переложить в смазанную маслом форму, остудить и убрать в холодильник.

Если готовый творог достать не удавалось, его готовили из молока. Чтобы оно быстрее скисало, в него кидали ржаную корку.

Щи из сныти

Щи из сныти варили в сезон, зеленый чеснок тогда не был проблемой. А если не было яиц, обходились без них.

Взять: 300 г сныти, 100 г моркови, 500 г картофеля, 100 г репчатого лука, 1 ст. л. муки, 3 л воды, 2 яйца, 10 г укропа, 50 г молодого зеленого чеснока, растительное или сливочное масло, соль.

Отварить в воде мелко нарезанный картофель. Сныть обдать кипятком и мелко нарезать, нашинковать лук и морковь, смешать со снытью и пассеровать 3 минуты на любом масле. Добавить 1 ст. л. муки и размешать. Смесь положить в картофельный отвар и варить пару минут. Яйца взбить вилкой и тонкой струйкой влить в кипящие щи. При подаче добавить мелко нарезанные укроп и чеснок.

Конфеты из смеси "Малютка"

В отсутствие сливочного масла можно было воспользоваться готовым пломбиром, который всегда был в продаже.

Ингредиенты: пачка детской молочной смеси "Малютка", полстакана молока, треть стакана сахара, 3 ст. л. какао, 150 г сливочного масла, толченые орехи или несколько ванильных сухарей.

Смешать молоко, сахар, какао, масло и на маленьком огне, помешивая, довести до кипения. Снять с огня. Всыпать пачку детской молочной смеси "Малютка". Остудить и, пока смесь горячая, скатать шарики. Обвалять их в толченых орехах или ванильных сухарях. Убрать в холодильник на час. Если есть пломбир, смешать большую пачку с коробкой смеси, добавить 3 ст. л. какао, скатать колбаски, нарезать их и убрать в холодильник.

Рыбный суп из банки

 Банки с консервированным лососем в собственном соку в начале 1990-х редко попадали на прилавок, но часто - в заказы, которые распространяли на предприятиях.

 Ингредиенты: банка лосося, 2 моркови, 1 большая луковица,  5?-?6 картофелин, 3 ст. л. растительного масла, 2 лавровых листа, 4 л воды.

 Морковь натереть и пассеровать с мелко нарезанным луком. Положить в воду вместе с нарезанным кубиками картофелем, когда закипит - вывалить туда банку со всем содержимым, дать минут пять покипеть и снять с огня. В тарелку насыпать мелко нарубленную зелень укропа и петрушки, если таковые в наличии.

Мюсли на десерт

О том, что это называется мюсли, мы узнали потом.

Ингредиенты: 500 г геркулесовых хлопьев, 3 ст. л. сахара.

Обжаривать на сухой сковороде геркулесовые хлопья с сахаром, перемешивая, пока не карамелизуются, и съесть с чаем, кофе или какао.

Геркулесовые котлетки

Считалось, что они способны заменить мясные котлеты. И в горячем состоянии их с трудом, но можно было есть.

Взять: 1 стакан геркулеса, яйцо, половину приличной луковицы, морковку, стакан куриного или мясного бульона из кубика, соль, перец, растительное масло.

Лук мелко нарезать, морковь натереть на мелкой терке и обжарить в разогретом растительном масле. Залить геркулес очень горячим бульоном и дать 10?-?15 минут настояться. После чего лишнюю воду слить, добавить морковь и лук, яйцо, соль, перец и перемешать. Слепить из этого фарша котлетки и обжарить их в масле с обеих сторон.

 

inedelya.ru

Counter

Женщины-пилоты Второй мировой

В Вашингтоне состоялась торжественная и трогательная церемония вручения. Высшую гражданскую награду США - «Золотую медаль Конгресса» получили американские военные летчицы-ветераны Второй мировой войны.



Только 200 бывших летчиц смогли приехать в столицу Соединенных Штатов на церемонию награждения. Многим из них перевалило за 90, они прибыли в Вашингтон в сопровождении детей и внуков.



Корреспонденту Русской Службы «Голоса Америки» удалось пообщаться с одной из американских военных летчиц Второй мировой войны, Марти Уйолл. На церемонию награждения в Вашингтон из Калифорнии так же прилетела Эми Стриби, историк и автор книги «Летать за свою страну: американские и советские летчицы Второй мировой войны» («Flying for her country: The American and Soviet women military pilots of World War II»), которая отметила, что американцев до сих пор удивляет, что среди военных летчиков были и женщины.

voanews.com

Правду о смерти Рауля Валленберга в застенках Лубянки раскрыли через 50 лет

Источник: Википедия

Рауль Валленберг спас жизни десяткам тысяч евреев во время Второй мировой войны

Центральный архив ФСБ России передал в руки американских исследователей новые документы относительно судьбы шведского военного дипломата Рауля Валленберга, спасшего десятки тысяч венгерских евреев во время Холокоста. Историки утверждают: Москва впервые за 60 лет открыто признала, что Валленберг остался жив после того, как власти СССР объявили о его смерти в тюрьме на Лубянке в 1947 году.

 
 
Американские историки Сюзан Бергер и Вадим Бирстейн, занимающиеся расследованием таинственного исчезновения Рауля Валленберга из московской тюрьмы, получили неожиданное опровержение официальной версии российских властей еще в ноябре прошлого года. 2 апреля шведская газета Fokus опубликовала письмо, которое исследователи направили родственникам Валленберга. В письме приводятся найденные сотрудниками архива ФСБ и историками доказательства того, что военный дипломат не умер в застенках Лубянки. «Информация, полученная от ФСБ,— самое существенное, что пришло из российских архивов за последние 50 лет. Никогда ранее власти РФ открыто не признавали, что Рауль Валленберг остался жив после официальной даты его казни»,— заявляют историки. В случае подтверждения этой информации многочисленные заявления очевидцев, утверждавших, что видели бывшего шведского посла в трудовых лагерях через много лет после 1947 года, предстанут в новом свете. Если Валленберг был жив через неделю после смерти, то он мог быть жив и через десять лет, считают ученые.

Шведский Шиндлер

Рауль Густав Валленберг родился в одной из богатейших семей Швеции и впоследствии стал успешным предпринимателем и дипломатом. В качестве одного из членов шведской дипмиссии он приехал в Будапешт летом 1944, где в то время уже находились войска нацистской Германии. Благодаря дипломатическому статусу Валленберг спас около 100 тыс. евреев, подкупая немецких и венгерских чиновников, выдавая евреям шведские паспорта и покупая для них дома, которые объявлял шведской собственностью.
В 1945 году Валленберга арестовали органы военной контрразведки СССР. Тогда же появились сообщения о том, что он погиб в уличных боях в Будапеште. Историки считают, что из Будапешта Валленберга переправили в Москву. Существуют показания немецких заключенных, находившихся в то время в тюрьме, в которых они заявляют, что общались с Валленбергом посредством «тюремного телеграфа» до 1947 года. После этого его след теряется

Узник № 7

Бергер и Бирстейн сообщают в письме родственникам Валленберга, что согласно документам из российских архивов, 23 июля 1947 года так называемого «заключенного № 7» в течение 16 часов допрашивал следователь КГБ по фамилии Карташов. У ученых практически нет сомнений в том, что этим заключенным был Рауль Валленберг, о смерти которого власти СССР объявили 17 июля. В пользу этой гипотезы говорит то, что, помимо заключенного № 7, тем же следователем в то же время допрашивался шофер шведского дипломата — Вильмос Лангфельдер и его сокамерник — Шандор Катона. Кроме того, достоверно известно, что в эти дни (22 и 23 июля) проходили допросы и сокамерники Валленберга. Сотрудники архива ФСБ предполагают, что заключенный № 7 и еще несколько человек были членами одной группы подследственных, допросы которых состоялись в один и тот же день.
Другим существенным подтверждением того, что заключенный № 7 и Валленберг — одно лицо, является номер камеры шведского дипломата. Именно в камере № 7 содержался шведский гражданин после его перевода из тюрьмы «Лефортово» в застенки Лубянки.
«Возможно, было несколько заключенных, проходивших под номером камеры, в которой они содержались. Однако личности сокамерников Валленберга уже установлены, и это упрощает дело,— говорится в письме Бергер и Бирстейна.— В связи с этим мы направили официальный запрос в ФСБ, чтобы получить детальную информацию о присвоении порядковых номеров подследственным. Мы также попросили российских экспертов сделать дальнейшие шаги для установления личности заключенного № 7 и выяснения его судьбы после 23 июля 1947 года. Пока российская сторона не представила какой-либо дополнительной информации».

Версии

Власти СССР, а позже России, до сих пор практически не раскрывали фактов об исчезновении Валленберга. После ряда запросов Швеции в январе 1947 года советский МИД сообщил шведскому послу, что поиски не принесли результата. В августе 1947 года было официально заявлено, что Валленберга в СССР нет и советским властям о нем ничего не известно.
В 1957 году советское правительство официально признало факт ареста и нахождения Валленберга в СССР после войны. В «меморандуме Громыко» было заявлено, что дипломат умер во внутренней тюрьме МГБ СССР 17 июля 1947 года от инфаркта миокарда.
Россия на протяжении многих лет настаивала на официальной версии произошедшего. Еще в 2007 году глава ФСБ Николай Патрушев передал главному раввину Берл Лазару архивные документы для «Музея толерантности» в Москве, которые подтверждали советскую версию смерти Валленберга.
Однако после того как Бергер и Бирстейн получили противоречащую официальной версии информацию, шведские власти возобновили расследование. В декабре прошлого года шведский посол в Москве Томас Бертельман направил главе Центрального архива ФСБ России Юрию Трамбицкому официальное заявление с просьбой срочно проверить поступившие сведения. По словам Томаса Бертельмана, новая информация из архивов ФСБ — настоящая сенсация.

На протяжении многих десятилетий выдвигались самые разные версии таинственного исчезновения шведского дипломата. 10 лет (с 1991 по 2001 год) этим вопросом занималась специальная российско-шведская группа исследователей. По некоторым данным, Валленберг мог быть жив еще 1989 году и содержался в советских тюрьмах и психиатрических лечебницах. По другой версии, советские спецслужбы пытались завербовать его, но получили отказ и после этого отравили. За эти годы Валленберга называли немецким агентом, американским шпионом, посланником международного сионистского центра. Бергер и Бирстейн считают, что «судьба узника № 7 может стать ключом к одной из самых таинственных историй Второй мировой войны».
gzt.ru

Н.А. Чернов: «Разведчики и разведподразделения — это особые подразделения»

Я родился в Ставрополе в 1925 году. Отец у меня был участником Гражданской войны. Он был за красных, а брат его был у белых. Воевали друг против друга, но выяснилось это много позже. Первая жена у отца умерла в 1922 году. Осталось шестеро детей: пять дочерей и сын. Отец женился на моей матери. Он занимался извозом, у него был фаэтон. Моя мать, Матрена Ивановна Браткова, была вдовой кубанского казака, который воевал за белых и погиб. У нее к тому времени, когда родители познакомились, были сын и дочь. Совместных детей было пятеро. Вот такая большая семья. Правда, дети от первой жены отца уже были взрослые и быстро отделились, остались только младшая сестренка и братишка.
Когда начался НЭП, мой дядька, который воевал у белых, снарядил 10 подвод муки, вооружился и повез в Москву. Привез полмешка золота и купил мельницу. Стал скупать зерно, молоть и отправлять в Москву муку уже вагонами. Такой деятельный человек. Ну, и для оказания помощи привлек туда всех родственников, в т. ч. и отца. Когда закончился НЭП и начались притеснения, дядька, испугавшись, захватил золото и пропал. Родственники тоже разошлись кто куда. Отец уехал под Ставрополь, в Грушевку. В Грушевке нас, детей, осталось только пятеро. Дети матери остались в Барсуках, дети отца уехали под Мурманск.
Началась коллективизация. Отец был категорически против. У него был хороший выезд, лошади хорошие, и он очень сопротивлялся. Отдельные моменты хорошо помню: как приходили мужики, садились за стол, выпивали и его уговаривали, и он категорически отказывался. Однажды утром отец запряг своих лошадей, погрузил туда плуг, борону. Они сели с матерью на крыльце, мать очень плакала, и отец плакал. Мы вокруг сидели. Отец встал и повез это все в колхоз. К этому времени построили конюшню. На хуторе было 30 дворов, и все привели туда лошадей, быков. Весь скот был там. Инвентарь тоже свезли, построили кузницу. Надо сказать, что жить стали трудно. Зерно давали централизованно только на посевную. Посеяли, убрали — и опять все сдали по минимальным ценам. Колхозники жили неимоверно бедно, за счет личного хозяйства.
В 1932 году была засуха, в личных хозяйствах ничего не уродилось, и начался голод. Корову зарезали. Отец где-то достал отходов пшена, шелухи; стали варить кашу, накормили всех. У нас у всех — запор. Мать и трое детей умерли от запора. Одну сестру забрали на Кубань, и мы с отцом остались вдвоем. Отец связался со старшими детьми, которые жили под Кандалакшей. Отец собрал немного денег, купил билет на Сороку, положили в мешок какие-то продукты, и мы поехали к ним. Я ничего не понимаю, мне всего было 7 лет. Потом отец приходит: «Колька, а мы ведь едем не в ту Сороку». Оказалось, что есть Сорока на Урале.
Мы высадились в Перми. Хлеб заканчивается, денег нет, что делать? И я ходил, просил копеечку, просил хлеба. Как сейчас помню, набрел на военную пекарню. Бойцы приезжали утром за хлебом, я приходил, и они мне давали булку хлеба. Это было день или два, а потом мы пришли с отцом, они мне дали полбулки хлеба, я пошел и отдал отцу; они увидели, помахали мне пальцем, и больше хлеба не давали. Набрал кое-как денег на телеграмму. Отец дал телеграмму, что мы находимся там-то, выручайте. Потом я заболел. Лежал неделю на вокзале. Просыпаюсь, отца нет. Плачу — бросил, наверное, а мне говорят: «Да он был, он приходит». Когда мне стало получше, нас из вокзала выселили, и мы поселились на берегу под лодкой. Отец наносил соломы. И вот мы под этой лодкой жили. Отец ходил на почту, ждал телеграмму. Пришла телеграмма, купили билет и хлеба, и поехали мы в Сороку под Мурманск. Проехали Москву, отец заболел тифом. Говорит: «Колька, поди, принеси чайник кипятку». Тогда горячая вода была на вокзалах. Пока ходил, рот разинул, а поезд ушел. Я прибежал — поезда нет, слезы. Я пришел в медицинскую бригаду, объяснил, что мой папа уехал. Женщина и мужчина сели со мной на следующий скорый поезд, и мы догнали поезд, в котором я ехал. Говорят: «Ну, пойдем. В каком вагоне?» А я не знаю. Прошли с заднего до переднего вагона — и не нашли. Пошли обратно. Где-то в середине я его увидел, а он — меня.
Мы приехали в эту Сороку, высадились. Сели около вокзала на свои мешки. Отец говорит: «Иди, Колька, ищи сестру и брата». Я пошел, дорожки там сделаны из досок. Посмотрел, город где-то далеко, рядом никого нет. Вернулся, говорю: «Да нет никого там». Отец говорит: «Колька, иди, никто нас не найдет». Я пошел опять. И тут мимо меня проходит брат. Я кричу: «Ваня!» Он обернулся. Вот такая встреча. Нашел телегу с лошадью, погрузил нас, привез к себе. Меня обмыли, переодели во взрослые кальсоны, рубашку. Я помню, лапша была наварена, и я навалился на эти макароны. Отец говорит: «Не давайте ему, он объестся, умрет». Такие голодные были. Отца на следующий день положили в больницу. Я стал у них жить. Но они же тоже все бедные. И я слышу разговор: «Сам приехал и привез мальчишку, нам самим тяжело, есть нечего». Но, в общем-то, они нас накормили. Я пришел в больницу и отцу все рассказал. Они пришли к нему на посещение, а он взял и им высказал. Они меня все возненавидели. Отец выписался из больницы, нашел маленькую конурку, мы с ним там жили. Нам женщина приносила молоко. Почему молоко я запомнил? Оно пахло рыбой. Коров кормили рыбой… Ну, и осенью 1934 года мы возвратились назад. Так и жили с ним вдвоем. Я кое-как окончил 5 классов, а потом работал в колхозе трактористом, комбайнером.
В 1934 году положение изменилось. Весной дали зерна на посев и немножко — на питание. Люди пошли на работу в колхозы. Через некоторое время появились козы, стали кормить людей. В следующем году получился хороший урожай. Стали получать зерно на трудодни, и до 1941 года жили зажиточно. Мы с отцом построили небольшую хатенку и кое-как перебивались. Учить меня не на что было. Так что 6-й класс я не закончил — пошел работать.
— Что для вас тогда было лакомством?
— Когда отец давал мне 3 рубля, я уходил на неделю в Ставрополь. Я покупал пончики в масле и сахарной пудре. Это было для меня лакомством. А до создания колхозов отец из Ставрополя привозил вареные головы от баранов. Всем детям давали эти головы, и это было наше лакомство.
— Как вы узнали о том, что война началась?
— Я работал в поле трактористом. Узнал я о войне дня через 2–3 после ее начала. Нам в поле привезли продукты и сказали: «Война!». Стали забирать трактористов и комбайнеров призывного возраста. Война и война, все плачут, провожают, а мы, молодежь, на это смотрим. Нам до этого дела особого не было. Мы практически 24 часа работали в поле. Радио не было. Сведения к нам поступали с задержкой на неделю. Помню, весной 1942-го я встретил одного старика-чабана. Разговорились. Я его спросил: «Как живете?» — «Нормально, живу, работаю». – «А война?» — «Что война? На Россию приходило много желающих, но как они приходили, так и уйдут. Выгоним немца, не волнуйся».
— Суровая была зима 1941 года?
— Зима с 1941-го на 1942-й год — вполне терпимая. Машинотракторная станция, которая обслуживала 5–6 колхозов, располагалась километрах в 15–20 от нашей деревни. Осенью вся техника сгонялась туда на ремонт и профилактику. Я на этой станции жил практически всю зиму, до весны, до тех пор, пока не выезжали в свой колхоз. Иногда ходил домой пешком, практически босиком, потому что обуви никогда не было.
Когда немец пришел на Кавказ, то машинотракторные станции стали эвакуироваться. Мы собрали свой тракторный отряд и на тракторах поехали. Где-то под Минводами у нас закончился керосин, мы остановились. Трактора у нас стали забирать военные. В общем, тракторный отряд распался. Рядом стояла воинская часть, я пришел и попросился. Мне еще не исполнилось 16 лет. Мне сказали: «Ты еще молод». – «Я хочу в армию, возьмите меня, немцы подходят». Меня послали к начальнику штаба полка. Он послушал: «Мне некогда тобой заниматься, иди к командиру взвода разведки». Я пришел к нему, старшему лейтенанту Андрющенко: «Я хочу быть разведчиком». – «А ты что умеешь делать?» — «Я все умею. Я окончил 5 классов. Работал на тракторе, комбайне».
Он меня послушал и говорит: «Ладно, я тебя возьму при одном условии. Вот видишь, тракторный отряд отходит? Там стоят 12 тракторов. Ты — тракторист? Принеси любую деталь от трактора, тогда возьму. Только имей в виду, что ночью трактора охраняет сторож с ружьем и собакой». – «Хорошо, но мне нужны ключи». Дал команду, принесли ключи. Я дождался ночи и пополз по-пластунски к этому тракторному отряду. Ближе всего был небольшой трактор — «универсал» 15-сильный. Я подполз к нему. Карбюратор у него держится на двух болтах, и к нему подходит питательная трубка. Я открутил питательную трубку, открутил крепление карбюратора, снял его и пополз обратно. К утру я пришел, дежурному доложил. Лейтенант спал. Дежурный говорит: «Ладно, иди спи». Лето. Я отошел от палатки, лег и уснул. Будит меня дежурный: «Тебя зовет старший лейтенант». Я прихожу: «Вот карбюратор». – «Принес?» — «Принес». – «Ну, молодец! Я тебя беру. Но ты теперь отнеси карбюратор обратно». – «Я не понесу. Как они меня там встретят? Изобьют!» — «Хорошо. Пойдем вместе».
Приходим туда. Он с них снял стружку, что плохо у них организована охрана, мол, «мой разведчик снял карбюратор, вот вам доказательство». Отдал карбюратор и потребовал навести порядок. Так я стал разведчиком. Отступали в сторону Орджоникидзе. Взвод разведки, выполняя задачи, очень часто оказывался в немецком тылу. Выходили. Фронт был не сплошной, так что это несложно. Дошли до Беслана. Там есть перевал, прикрывающий выход к Орджоникидзе и к Военно-грузинской дороге. Бои там шли беспрерывно трое суток. В окопы пошли не только разведчики, но и повара, и писари.
Где-то на третьи сутки утром я был ранен в голову. Вынести из боя не было возможности. Перевязали кое-как, и я лежал и даже стрелял. Только вечером меня вывезли в Орджоникидзе. В здании 1-го пехотного училища был организован госпиталь. Там я пролежал месяц. Мне вставляли дренаж. Никаких обезболивающих: «Мальчик, терпи!» Такой металлический стержень, на него наматывается бинт, и протыкается насквозь. Каждый раз я терял сознание! Наверное, 3 или 4 раза мне делали. Марля засыхает. Вытаскивать ее — еще больнее. Постепенно пошел на поправку. Вскоре объявили, что набирают на курсы младших лейтенантов. Я пошел: «Хочу на командира учиться». – «Сколько тебе лет?» — «17 исполнилось». – «Образование?» (а я знал, что нужно не менее 7 классов) – «7 классов». – «Подходишь». Так я оказался на курсах младших лейтенантов.
Через три месяца нас выпустили, присвоив звание младшего лейтенанта. Роту отправили на Ленинградский фронт. Там уже распределили кого куда. Меня — командиром взвода разведки 602-го стрелкового полка 109-й стрелковой дивизии. Пришел во взвод. От него к тому времени осталось 12 человек. Навстречу вышел старшина. Ему было за 30, из Старой Руссы. Представился: «Старшина Ляксев». Так на деревенском говоре звучит «Алексеев». Хорошо запомнил. Я, как меня учили, говорю: «Постройте взвод, доложите». Он искоса посмотрел на меня, но взвод построил. Я представился, сказал, что теперь я — командир взвода. А мне — 17 лет. Мальчишка! А всем разведчикам — за 30! Причем половина из них — судимые, бандиты. Нормальных людей в разведку не брали. В разведку шли настоящие, героические люди. Я стал командовать, как меня учили. Старшина меня отозвал и говорит: «Слушай, лейтенант, ты ими не командуй. Тут все — серьезные люди. Получишь приказ — приди, скажи... Все будет сделано. А так ты их не трогай». Я понял, что мне надо учиться и учиться... Вот этот старшина меня учил. Он срочную еще до войны служил, и в разведке — с самого ее начала.
Однажды я получил задачу от начальника штаба полка — выйти в тыл и разведать мост через маленькую речушку. Начальник штаба приказал лично возглавить разведку. Я пришел во взвод и, зная уже разведчиков, говорю: «Со мной пойдут трое: Иванов, Петров и сержант Булыкин. Готовность — через 30 минут». Со мной — всегда ординарец Мишка Мосолыгин из Смоленска. Ему сказал: «Мишка, собирай вещмешок». Надо сказать, Мишка был уникальный парень. Всего лишь на 2–3 года старше меня, но у него в вещмешке всегда все было: немножко еды, немножко выпить, зубная щетка, баночка консервов, кусок хлеба, кусочек сахара, щетка сапожная, крем сапожный… все необходимое. Где он это все добывал?..
Через 30 минут спрашиваю: «Все готовы?» Двое вышли: «Мы готовы». – «Булыгин?» Он лежит на нарах: «Я не пойду». Я дернулся, но ничего не сказал. «Собирайтесь, через 10 минут строимся». Проходит 10 минут: «Все готовы? Булыгин?» — «Я сказал, что не пойду». – «Встать, ко мне!» Выходит. Я — за пистолет. Старшина меня берет за руку: «Слушай, лейтенант, пойдем, выйдем». Вышли. «Лейтенант, ты же знаешь, что Булыгин — не трус. Он недавно ходил в разведку, но сегодня у него — какое-то нехорошее предчувствие. И вообще, никогда не назначай разведчиков. Получил задачу — приди, скажи: «Такая-то задача, кто, ребята, со мной пойдет?» Найдутся. И ты выберешь из этих желающих. Булыгина оставь. Давай я вместо него пойду». Выполнили задачу. Даже пленного привели. Науку я на ус намотал и потом всю войну, будучи командиром взвода, командиром роты, никогда не назначал в разведку. Я приходил и спрашивал: «Кто пойдет?» Вот я так учился командовать взрослыми людьми.
Обычно, когда полк стоял в обороне, ставили три наблюдательных поста — два на флангах и один в центре. Дежурили на них по двое, сменяясь через 5–6 часов. Моя задача — постоянно проверять, чтобы никто не спал. В ночь три раза я должен был их проверить. Пока три поста обойдешь — два часа прошло. Пришел в землянку мокрый, ноги мокрые. В землянке печка железная топится. Я разуваюсь и ложусь спать. Через два часа меня будит ординарец. Я обуваюсь, и опять мы с ним идем. Никто меня не контролировал, я сам понимал, что это необходимо.
Зимой 1944 года мы участвовали в окончательном снятии блокады Ленинграда. Дивизия освобождала Ропшу, Кингисепп. Потом наступали на Нарву. На Нарве нашим корпусом был захвачен плацдарм по фронту 3 км и в глубину — примерно 2 км. Бои были страшные. Разведчики все были в пехоте. Когда полк оттуда вывели, командир полковник Утятин построил нас. В строю стояло 78 человек. Во взводе осталось 11 человек. Он прошел вдоль строя, посмотрел и говорит: «А мне сказали, что воевать некем!» Нас отвели километров за 50–60, пополнили. Я набрал людей во взвод, начал их готовить. Сажал в тылу пулеметчиков, а бойцам взвода приказывал их захватить.
— Большие были потери в разведке?
— В общей сложности за войну потерял 26 разведчиков убитыми. У разведчиков был закон — никогда не оставлять убитых и раненых. Обязательно выносили к своим. Ты пришел и должен отчитаться перед «Смерш». Не дай Бог, потерял! Где он?! А может быть, он перебежал на ту сторону?! Это — чрезвычайное происшествие. А когда вытащили — все, вопрос снят. Написал записку в штаб полка, что погиб такой-то там-то,— и все.
— Как одевались, идя в поиск?
— Зимой — телогрейки, ватные брюки, офицерский ремень. С собой я брал пару гранат и пистолет. На ногах я носил кожаные болотные сапоги. Солдаты где-то добыли. Я отличался от всех в полку этими сапогами.
— Как восполняли потери?
— Каждый раз, когда приходило пополнение, меня вызывали в штаб, выбирать разведчиков. В разведку отбирали желающих. Это, как правило, судимые, бандиты. Самые настоящие проходимцы. Они не боялись смерти. На потери и ранения смотрели очень спокойно.
— Какие-то дисциплинарные послабления были во взводе разведки?
— Разведчики и разведподразделения — это особые подразделения. В нашу жизнь никто никогда не вмешивался. Иногда приходил начальник разведки полка, когда я был в полку, дивизии: «Ну, как у тебя здесь дела?» — «Все нормально». Выпьем по 100 грамм, закусим. В основном только ставили задачу. Выполнил задачу — молодец. Перед штрафным батальоном я имел 3 ордена Красного Знамени, 2 ордена Красной Звезды. Дисциплина? Фронтовая дисциплина для всех обязательна. Я не помню, чтобы мои разведчики нарушали приказы.
— Трофеи брали?
— Были трофеи, когда перешли в наступление. У пленных — часы, оружие. У меня был хороший немецкий пистолет «парабеллум» и маленький дамский пистолет. Что еще? Когда шли по Эстонии, мне разведчики привели двухколесную пролетку и великолепную серую кобылу. Мы же – пехота… и вдруг командир взвода разведки на пролетке обгоняет полк! Катался до тех пор, пока не прокатил машинистку, которая была девушкой командира полка. Командиру полка тут же, естественно, доложили, и он у меня отобрал эту пролетку.
— Как вели себя немцы, когда их захватывали и приводили к нам в плен?
— По-разному. Когда нас вывели с Нарвского плацдарма и переформировали, дивизия вышла к берегу Нарвы и стояла во втором эшелоне. Посередине реки был большой остров. Нарва — река широкая, глубокая, коварная. И вот мне нужно было взять пленного на этом острове. Мы долго готовились. У меня был человек, который очень хорошо плавал. Он переплыл с телефонной катушкой на этот остров. И потом мы, 5 человек, держась за телефонный кабель, переправились вплавь на остров. Берег был заминирован. Разминировали, проволочного заграждения не было. В ту же ночь атаковали пулеметное гнездо. Бросили две гранаты, вскочили. Там — два немца, один орет раненый, второй — убитый. Раненого нельзя пристрелить, потому что нам нужен пленный, а он орет. Закрыли рот, связали его. На нас пошли в атаку. Мы их там положили много. Дали красную ракету — сигнал нашим артиллеристам и минометчикам сделать окаймление, чтобы мы могли выйти. Попробовали выйти — невозможно подняться из окопа, такой плотный огонь. Сутки сидели, отбивались. На вторую ночь смогли прорваться к берегу реки. Только на третью ночь с этим пленным удалось вырваться. Притащили этого немца, а он молчит, как рыба. В полку ничего не сказал. Отправили в дивизию. Там, я думаю, добились того, что нужно. Попадались и такие... а некоторые — трусишки. Сдается и не сопротивляется.
— Офицеров приходилось брать?
— Да. Как-то мы пошли в тыл. Наткнулись на штаб. Обложили его, стали наблюдать. Там — какой-то шум, догадались, что идет пьянка. Выбрали время, забросали гранатами. Ворвались, взяли офицера и документы.
Летом дивизия была переброшена под Выборг, а оттуда на торпедных катерах вернулась под Таллин. Здесь я получил интересную задачу. Вызвали меня в штаб дивизии и говорят: «Из штаба армии приехал разведчик с радистом. Вы пойдете с ними на Даго. К острову подойдете на торпедном катере, дальше — на шлюпке. Ваша задача — провести разведку сил, обороняющих остров». Познакомили меня с этим лейтенантом, армейским разведчиком, с радистом. Переодели в гражданское, отобрали документы. Почему меня выбрали? Я выглядел как мальчишка, совсем не похож на солдата... Вечером погрузились на катер, положили резиновую лодку. Катер остановился примерно в 3 км от острова. Мы сели в лодку и пошли к берегу. Недалеко от берега был лесок, большой кустарник. Вырыли окоп, оставили радиста с рацией. Сами пошли на связь с местными жителями.
Лейтенант пошел в одну сторону острова, а я — в другую. В Эстонии — хуторная система: дом от дома полкилометра стоят. Он мне сказал, что в таком-то доме живет жена офицера. Офицер отступил с Красной армией, а она осталась на оккупированной территории: «Найдешь ее. Зовут ее Екатерина. Она что-то расскажет, сам проведешь разведку. Через три дня встречаемся на берегу». Так и договорились. Я ее нашел быстро. К утру прошел километров 10 и вышел на этот хутор. Зашел с тыльной стороны, подошел к сараю и жду, когда кто-то появится. Выходит женщина лет 35 с ведрами, идет в сарай, видимо, доить корову. Я вышел, поздоровался: «Вы — Екатерина?» — «Да. А ты кто?» — «Я заблудился и вышел к вам, мне сказали, что к вам можно, вы одна живете». – «Да. Я одна живу. Пойдем в дом». Пошли мы в дом. «Ты, наверное, голодный? Ну, рассказывай, зачем ты пришел».
Я ей рассказал: так и так, о вас знают, о вас помнят. Муж ваш жив-здоров. Моя задача — побыть у вас, посмотреть, узнать, кто здесь есть. Она говорит: «Здесь никогда никого не бывает, редко приходят или проезжают немцы». – «Хорошо. Я пока побуду у вас». – «Да, конечно». Договорились, что если кто-нибудь придет, спросит, то я выдам себя за племянника, который пришел с другого хутора помочь. Я же деревенский. Соскучился по работе. Убрать навоз для меня — никакой проблемы. Так что стал помогать... К вечеру слышу шум — идет обоз. Две подводы повернули к дому. Состояние — жуткое. Немцев брали, но это в бою, в траншеях, а тут их — человек 10–12, разговаривают на своем языке.
Стою у сарая, они на меня никакого внимания не обращают. Слышу: речь — не немецкая. Я смотрю, ездовой распрягает лошадей, поворачивается ко мне: «Ком...». Я подошел, помог распрячь. Напоили лошадей, как-то незаметно подружились. Он мне говорит: «Так ты — эстонец?» — «Нет, я – русский». – «А я – грузин».— «Как тебя зовут?» — «Саша». Выяснилось, что он — бывший пограничник, попал в плен в первый день войны. Его командир заставы посадил на лошадь, приказал скакать в отряд и доложить обстановку. Проскакал километра два, и его перехватили немецкие мотоциклисты. Так он оказался в плену. Стали брать в армию по желанию. Вначале — украинцев, потом — белорусов. В 1942 году объявили набор грузин. Он подумал: или подыхать с голоду здесь, или в армию. Решил при первом бое убежать к нашим. Когда попал туда, там стали рассказывать, что всех пленных в Красной армии расстреливают. Говорил, что по своим не стрелял. Был ранен. После ранения был переброшен в Эстонию, на этот остров, Даго.
Жили они в этом доме день, два, три. Я не могу уйти и разведать не могу. Только к концу третьего дня они опять зашумели, видно, собираются. Я спрашиваю: «Саша, вы куда?» — «Нас перебрасывают с места на место. Вот сейчас получили задание перейти». Я спрашиваю: «Много вас здесь?» — «Да нет, батальон, может, два». Мне этого уже было достаточно. Наступила ночь, я — бегом к радисту, меня же ждут! Пришел, рассказал, в какую ситуацию попал, что узнал. Передали сообщение. За нами опять пришел торпедный катер, и мы вернулись к себе. Через 2–3 дня получили приказ о высадке дивизии на этот остров. Наш полк — в первом эшелоне. Мне командир полка говорит: «Ты как разведчик пойдешь первым». Дали 12 катеров. Со мной на катере — взвод разведки и саперный взвод, всего человек 30. Облепили весь катер. Сидим. Командир полка зашел на катер и ставит мне задачу, вся его свита — на берегу. В это время катер отходит. Связи-то не было никакой. Командир катера получил задачу от своего командования и отошел. Командир полка остался на катере.
К рассвету подошли к острову. До берега — километра три. Я спрашиваю командира: «Почему мы остановились?» — «Ждем самолеты». Через некоторое время появились наши самолеты, штурмовики. Нанесли удар по берегу. Пока они наносили удар, катера подошли к берегу. Мой катер подошел прямо к разрушенному пирсу. С пакгауза ведет огонь пулемет, и справа крупнокалиберный пулемет ведет огонь. Катер толкнулся в столбы пирса, и я дал команду: «Ребята, за мной, вперед!» А катер начало относить. Я вижу, отходит от этого столба, и я прыгнул на столб. Пули свистят, а я — на этом столбе. Дело было в конце октября. Мы уже получили ватные брюки. Сапоги у меня болотные, телогрейка, автомат и пистолет. Я прыгнул. Упал в воду и пошел ко дну, но как-то выкарабкался, и пока катер разворачивался и заходил для швартовки, я уже вылез на пирс. Гранатами забросал пакгауз, обеспечил высадку. Командир полка все это видел.
Охрана была только у пирса. Больше сопротивления не было. Полк пошел вглубь острова. Там встретили уже власовские батальоны. На второй день мы продвинулись километров на 15–20. Полк остановился. Штаб полка занял на хуторе большой дом. Я с взводом расположился в соседнем домике. Говорю: «Старшина, приготовь ужин». – «Все будет сделано, товарищ лейтенант». Я, кстати говоря, уже был старшим лейтенантом. Но для него всегда – «лейтенант». Попросил у хозяев картошки, наварили картошки... даже было немножко выпить. Сидим. И в это время приходит из штаба полка старший лейтенант, помощник помощника начальника штаба: «Слушай, Чернов, штаб полка там не размещается. Начальник штаба приказал освободить это здание. Поместитесь куда-нибудь в другое место». Ну, я же — разведчик... да, выпил… «А где вы были, когда я высаживался?! Я высаживался, имею право занимать любой дом! Никуда не пойду». Тот пошел, доложил командиру полка: так и так, не выполняет приказ. Командир полка меня вызывает: «Ты чего шебуршишь?!» — «Ну, вы же видели, я высаживался первым, я могу занимать этот дом». – «А штаб полка где будет? Ты слышал приказ начальника штаба?!» — «Так точно». – «Я уже подписал представление тебе на Героя Советского Союза, как высадившемуся первым». Берет лист бумаги и рвет его: «Пусть для тебя это будет наукой. Приказы надо выполнять!» Я ничего не получил за эту операцию.
Вскоре нас перебросили на Эзель. Немцы здорово обороняли полуостров Сырве. Ширина перешейка между полуостровом и основной частью острова была всего 3 км. Бои там были очень тяжелые. Все же прорвали оборону. Радостно было, устроили отдых. Мне пришло звание капитана, и я был назначен на должность командира роты дивизионной разведки. Мне только исполнилось 19 лет, а уже капитан! Я говорю старшине: «Слушай, по русскому обычаю надо обмыть». – «Все будет сделано. Какой может быть, разговор?!» Старшина организует застолье. Я пригласил, помню, командира одного батальона, и были мои три командира взвода разведки. Случайно оказался с нами капитан, инструктор политотдела дивизии. Старшина принес, кроме положенного пайка, какое-то большое блюдо с сотами меда и половину 20-литровой бутыли самогонки.
Сидели, хорошо выпили. Все разошлись. А на утро меня вызывают в «Смерш». «Вчера ты обмывал?» — «Конечно, по русскому обычаю». – «Хорошо. Чем закусывал?» — «Тем, что принес старшина». – «Мед у тебя был?» — «Был». – «Самогонка была?» — «Да». – «Где взял?» — «Нашел!» (а незадолго до того вышел приказ Сталина о строжайшем наказании мародеров). – «Ты читал приказ?» — «Не читал, но знаю». – «Кто принес?» Я быстро сообразил, что дело серьезное. Думаю: «Если скажу, что старшина,— его расстреляют. Если возьму на себя — снизят в должности, в звании». Я все взял на себя. Через два дня — выездной суд, и меня приговаривают к лишению воинского звания, наград и направлению в штрафной батальон. Так я оказался в армейском штрафном батальоне.
Надо сказать, что, конечно, я был избалован властью. Гонора много. Разведчик! К нам в полку было большое уважение. Командир взвода штрафников, старший лейтенант, был тоже непростой. Власть у него была большая. Он мог под видом неподчинения расстрелять, могли любое наказание применить. А у него было любимое наказание — посадить на бруствер спиной к противнику. Расстояние до немецких окопов было метров 250–300. Наказанный садился на бруствер: спиной — к немцам, ногами — в траншею. Если оставался жив — хорошо, если нет — списывали. Он отдавал какой-то приказ, а я ему что-то в ответ сказал. Он на меня посмотрел: «На 30 минут на бруствер». Вот так. Два солдата меня охраняют. Я сел. Немцы не стреляют. Видимо, уже знают, в чем дело. Один солдат мне говорит: «Слушай, имей в виду: важны не эти 30 минут, а последняя минута. Если успеешь спрыгнуть — будешь жить, а не успеешь — тебе хана». Я 30 минут отсидел. Они дают команду: «Прыгай». Прыгнул. Пуля мимо — вжик... Остался жив.
Примерно через три недели батальон пошел в разведку боем. Нас вернулось 22 человека, причем половина из них ранена. Я получил сквозное пулевое ранение в руку. Пока попал в полевой госпиталь, рука раздулась, почернела. Женщина-хирург говорит: «Кто же это тебя так перевязал?» — «Солдаты». – «Что мне теперь делать с твоей рукой? Ее же теперь надо ампутировать». – «Сохраните». – «Попробуем».— Ей было лет 35 максимум. Красивая необыкновенно! Может, мне тогда так казалось. Мы же отвыкли от женщин... «Имей в виду, мальчик, у меня обезболивающего нет». Я страшно обиделся: «Я — не мальчик, я — капитан, мне 19 лет. Мужчина!» — «Ну, раз мужчина — значит, терпи. Вот тебе 50 грамм спирта». Я выпил, и она начала резать. Все почистила, перевязала.
Отправили меня в госпиталь в Ленинград. Ранение такое, что я через неделю — уже ходячий. Нам разрешали выходить в город без формы, в госпитальном костюме. Вышел я погулять с другом. Вдруг останавливается американский «виллис»: «Чернов? Ты как здесь?» Адъютант командира дивизии по каким-то делам приехал в город. «Садись в машину, поедем в дивизию. Долечишься у нас». – «Да я же раздетый». – «Я тебе дам одеться». – «Поехали!»
Так я оказался опять в своей дивизии. Приехал, представился начальнику разведки дивизии. «Ух, какой молодец! Хорошо. Пойдем к командиру дивизии». Командир дивизии тоже меня знал. Причем знали, почему я попал в штрафной батальон, и что я никого не выдал. На фронте это ценилось особенно высоко. Командиром дивизии был генерал Трушкин, посмотрел на меня: «Ну что, проучили тебя?» — «Так точно, товарищ генерал!» — «Ладно. Иди к себе в роту, а мы тут подумаем». Начальнику разведки говорит: «Оформите его на младшего лейтенанта. Пусть подлечится в роте». Я пришел в роту, там — уже другой командир, капитан Рощин, но многие меня знают. Окружили заботой. Я там подлечивался. Недели через две пришел приказ — присвоить звание младшего лейтенанта, назначить командиром взвода разведки в полк. Причем опять в свой полк! Так я оказался опять в полку, командиром взвода разведки. Закончил войну. Ходил несколько раз в разведку. Успел еще получить ордена Красной Звезды и Отечественной войны.
http://www.iremember.ru/component/option,com_frontpage/Itemid,1/lang,ru/

1945-й: поступь победителей

Частям, наиболее отличившимся в боях за освобождение столицы Словакии, приказом Верховного Главнокомандующего было присвоено почетное наименование «Братиславских». Такого звания удостоились, в частности, 23-й и 25-й гвардейские стрелковые корпуса, 252-я и 409-я стрелковые, 5-я и 26-я зенитно-артиллерийские дивизии. Также за участие в боях за Братиславу 19-я и 375-я дивизии были награждены орденом Красного Знамени, 25-я гвардейская стрелковая дивизия – орденом Суворова II степени, 93-я гвардейская стрелковая дивизия и 27-я гвардейская танковая бригада – орденом Кутузова II степени. Орденами Кутузова и Суворова были награждены также 8-я гвардейская кавалерийская дивизия, 4-й и 6-й гвардейские кавалерийские корпуса. Около 30 частей получили другие боевые ордена.

Победная весна 1945 года все громче вступала в свои права. Все новые районы и области восточноевропейских стран освобождали солдаты советских войск. Уже были взяты и многие столичные города – Бухарест и София, Белград и Варшава. После ожесточенных многомесячных боев пал и Будапешт.

Тем не менее немецкие войска и их немногие оставшиеся союзники дрались упорно, использовали для обороны каждый рубеж, а при случае норовили и контратаковать. Последнее немецкое крупное наступление произошло в марте 1945 года в районе венгерского озера Балатон. В ночь на 6 марта отборные дивизии 6-й танковой армии СС любимца фюрера оберстгруппенфюрера СС Зеппа Дитриха совместно с частями вермахта и венгерскими союзниками атаковали войска 3-го Украинского фронта и прорвали фронт на участке в 15–20 км на глубину чуть ли не в 70 км.

В другое время такой прорыв мог бы обернуться катастрофой. Но у советских солдат и командиров был уже богатый опыт и наступлений, и контрнаступлений. Прорвавшихся немцев и венгров моментально локализовали и чуть было не заманили в крупный «котел». Впрочем, и в немецких штабах сидели отнюдь не дураки, и немцы поспешили отдать приказ об отходе на исходные позиции.

В результате, отразив балатонское наступление немцев, 3-й Украинский фронт начал, не давая им опомниться и перестроить свои порядки, уже свое наступление на Вену. А 2-й Украинский фронт тогда же начал наступление на Братиславу, столицу Словакии – фактически оккупированной страны, чье марионеточное правительство, правда, числилось среди немецких союзников.

На братиславском направлении нашим солдатам пришлось, однако, столкнуться с упорным сопротивлением врага, хорошо использовавшего природные особенности местности – горные хребты, леса, бурные от полноводия реки. Весенний разлив Грона, Житавы, Нитры и их рукавов сильно мешали маневренности советских войск. Основой обороны противника – 8-й армии генерала Крейзинга и 6-й армии генерала Гилле – стала разлившаяся река Грон (к тому же с крутым западным берегом), отроги Низких Татр и начало Нитранских гор.

Но частям наших 53-й и 7-й гвардейских армий и 1-й гвардейской конно-механизированной группы удалось втайне подготовить и под прикрытием лесов доставить к берегам Грона заранее заготовленные понтоны и прочие переправочные средства. Командующий фронтом Родион Малиновский решил нанести главный удар смежными флангами 53-й и 7-й гвардейской армий в направлении Братиславы, Малацки, Брно. После форсирования Грона и прорыва главной полосы обороны противника в сражение вводилась 1-я гвардейская конно-механизированная группа с задачей быстро развить успех общевойсковых армий и не дать вражеским войскам занять заблаговременно подготовленные рубежи обороны в оперативной глубине по западным берегам рек Нитра, Ваг и Морава. Для непосредственного наступления на Братиславу предназначалась 7-я гвардейская армия под командованием генерал-полковника М.С. Шумилова.

К началу перехода нашей группировки в наступление командованию фронта удалось установить непосредственную связь с активно действовавшими в тылу врага словацкими партизанами. Вообще надо отдать словакам должное: хотя их правительство и объявило войну СССР и даже отправило на Восточный фронт несколько дивизий, однако особого вреда они нам не причинили, и немцам пользы не принесли. Более того, они чуть ли не ротами стали перебегать на советскую сторону – и это в 1941–1942 гг.! Немцам это надоело, и они отправили словаков бороться с русскими партизанами. Результат для немцев оказался еще более отрицательным. Увидев своими глазами «новый порядок» на оккупированных территориях, словаки стали воевать с полицаями и всячески помогать партизанам. Начальник штаба одной из словацких бригад Ян Налепка со значительным отрядом своих подчиненных сам ушел к партизанам, храбро воевал и посмертно был награжден званием Героя Советского Союза. В 1944 году против немцев и их приспешников восстала почти вся Словакия. Советская армия на помощь прийти не успела, но продолжала помогать словацким партизанам всем, чем могла. Любопытно, что немцы, со своей стороны, бросили против словаков наших власовцев, каминцев, казаков и остатки украинской дивизии СС «Галичина». Так что в 1945 году словаки отлично знали, кто их друг, а кто – враг.

Незадолго до начала общего наступления, 23 марта, с целью ввести противника в заблуждение части 25-го гвардейского стрелкового корпуса, расположенные на левом фланге 7-й гвардейской армии, начали форсировать реку Грон. Они имели задачу наступать вдоль Дуная в направлении на Комарно. Но это еще не было началом общего наступления и направлением главного удара. Главный удар готовился на правом фланге армии силами 27-го гвардейского стрелкового корпуса совместно с левофланговыми соединениями 53-й армии.

Как и полагается, на это направление, на одну из высот, почти к самому Грону, переместился и командный пункт маршала Малиновского. В ночь на 25 марта над Гроном стояла тишина. Войска главной группировки под видом разведывательных действий, к которым противник уже привык, внезапно форсировали Грон, уничтожили боевое охранение противника на берегу и за ночь фактически овладели на этом участке всей правобережной поймой реки, подойдя непосредственно к переднему краю обороны. Этим воспользовались понтонеры. Под покровом ночи было наведено несколько мостов. А с рассветом, после мощной артподготовки, началось наступление...

Войска первого эшелона успешно прорывали главную полосу обороны противника. В это время командующий фронтом отдал приказ о наводке дополнительных мостов через Грон для обеспечения ввода в прорыв 1-й гвардейской конно-механизированной группы.

По установленному сигналу заранее сосредоточенные в укрытых местах понтонные части немедленно вышли к реке и тут же приступили к делу. Наши службы уже научились демонстрировать слаженную работу на общий результат. Еще когда понтонеры наводили мосты, а пехота готовилась к атаке, артиллеристы и авиаторы уже наносили мощные удары по заранее разведанным целям на переднем крае обороны противника. Такие удары стали возможны благодаря заранее проведенной воздушной разведке. Аэрофотосъемкой были зафиксированы система траншей, дзотов, расположение батарей, прикрывавших реку, тактические резервы, стоявшие позади укреплений.

В течение суток был захвачен плацдарм шириной более 20 км и в глубину до 10 км. Полоса обороны врага была прорвана. К тому же через двое суток корабли Дунайской флотилии в 20 км восточнее Комарно (т. е. непосредственно во вражеском оперативном тылу) высадили 83-ю бригаду морской пехоты. Вспомним десанты 1941–1943 гг.! В большинстве своем они оканчивались катастрофами, и немногие уцелевшие потом повествовали о геройской гибели павших товарищей. А тут десант, поддерживаемый через реку практически все время, уже на третий день соединился со стрелковыми частями, наступавшими с фронта.

А наступление тем временем набирало силы. Введенная 26 марта в сражение 1-я гвардейская конно-механизированная группа генерала Иссы Плиева в стремительном темпе завершила прорыв тактической зоны обороны противника и устремилась в его оперативную глубину. 28 марта на братиславском направлении брешь в боевых порядках врага составляла около 135 км по фронту и 40 км в глубину. Действия бойцов кавмехгруппы породили у немцев и венгров целую приказную истерию, посвященную «бандам русских черкесов и казаков» (так скопом окрестили всех наших солдат, призванных из республик, краев и областей Юга России). Оттесняя противника на запад, кавалерийские соединения форсировали реку Нитра и начали обходить Нове-Замки с запада, чтобы лишить оборонявшихся связи с теми частями, которые отходили к реке Ваг.

Первыми форсировали Нитру казаки 10-й гвардейской кавалерийской дивизии под командованием генерал-майора С.Т. Шмуйло. Зайдя в тыл немцам, оборонявшим город Шурани, они во взаимодействии со стрелковыми частями, наступавшими с фронта, в короткий срок овладели этим городом. В это время другие казачьи части, действовавшие севернее, совместно со стрелковыми соединениями также форсировали Нитру и перерезали шоссейные и железные дороги, идущие к Ново-Замки. Вскоре они завязали бой на окраинах города. С юга подошли части 24-го гвардейского стрелкового корпуса 7-й гвардейской армии под командованием генерал-майора А.Я. Крузе и отрезали врагу пути отхода. К исходу 29 марта после ожесточенного боя Нове-Замки был взят; наши войска выходили на подступы к столице Словакии – Братиславе.

В тот же день частями 23-го стрелкового корпуса под командованием генерал-майора М.Ф. Григоровича был внезапно форсирован Дунай. Переправившись на северный берег Дуная западнее Комарно, корпус оказался в тылу противника и во взаимодействии с 25-м гвардейским стрелковым корпусом 7-й гвардейской армии, наступавшим с фронта, устремился на Братиславу междуречьем Дуная и Малого Дуная. Разновременные удары с фронта и смелый маневр во фланг и тыл врага частей и соединений 23-го стрелкового корпуса сбили противника с толку, что позволило войскам фронта через пробитую в обороне врага брешь успешно развивать наступление на Братиславу. 30 и 31 марта 7-я гвардейская армия во взаимодействии с 1-й гвардейской конно-механизированной группой овладела сильным опорным пунктом противника и крупным городом Нитрой.

К 1 апреля соединившиеся части 25-го и 27-го гвардейских корпусов 7-й гвардейской армии вышли к восточной и северо-восточной окраинам Братиславы, а войска 1-й конно-механизированной группы выдвинулись к Малым Карпатам, т. е. северо-восточнее города. Однако побывавшие в самой Братиславе разведчики сообщили, что немцы очень укрепили свои позиции в городе, и с налета его не взять. Имея на севере Малые Карпаты, превращенные в течение полутора лет в мощный оборонительный рубеж, а на юге – Малый Дунай и Дунай, враг выдвинул большую часть огневых средств на участок между горами и рекой восточнее города. На этих рубежах, Дьёрском и Братиславском, немецкое командование рассчитывало надолго задержать советское наступление. Совершенно точные сведения имело командование фронта и о составе самого гарнизона. Кроме отошедших к Братиславе войск, гитлеровское командование перебросило сюда из своего тыла многочисленные команды фольксштурма, вооружило саперные и трудовые батальоны.

В целях быстрого разгрома оборонявшихся войск противника в Братиславе командующий 7-й гвардейской армией генерал-полковник М.С. Шумилов решил охватить город с юго-востока и северо-востока и нанести с этих направлений одновременные и сильные удары. К действиям по освобождению города дополнительно привлекались 23-й стрелковый корпус генерал-майора М.Ф. Григоровича, три дня назад вошедший в состав армии, и, по распоряжению командующего фронтом, – Дунайская военная флотилия под командованием контр-адмирала Г.Н. Холостякова.

2 апреля передовые части 7-й гвардейской армии, преодолев внешний обвод укреплений, состоявший из трех линий траншей с многочисленными артиллерийскими долговременными точками, завязали бои непосредственно за Братиславу на ее восточных и северо-восточных окраинах. И снова началась борьба за каждый квартал, за каждую улицу и дом.

Ведя бои на городских улицах, советские войска продолжали их и на склонах прилегающих к городу Малых Карпат, чтобы создать у противника ощущение угрозы окружения. К этому времени «Kesselfurcht» («котлобоязнь») овладела немцами не меньше, чем советскими военными в 1941–1942 гг. Угроза обхода Братиславы с севера и северо-запада подействовала на немецкий гарнизон.

Последний ожесточенный штурм состоялся 4 апреля. К вечеру немцы отступали уже в сторону Вены, еще не зная, что к ней уже выходят войска 3-го Украинского фронта. Одновременно загремели выстрелы на других участках – северо-восточнее Братиславы, в Малых Карпатах. Ломая сопротивление врага, карабкаясь среди лесистых гор, наши гвардейцы овладели вражескими оборонительными позициями и создали угрозу обхода Братиславы с севера и северо-запада.

Штаб 2-го Украинского фронта для непосредственного руководства боями за Братиславу и наступлением на Брно переместился в это время из-под Будапешта в небольшой населенный пункт Двори в нескольких километрах от Нове-Замки. И снова содрогаются мостовые Братиславы от выстрелов, снова штурмуют здания наши бойцы. Враг переходит в контратаки, стремясь отбросить наши части от своих коммуникаций на северо-западе и западе. Но уже ничто не помогает фашистам.

К 12 часам 4 апреля к центральным площадям Братиславы по радиально сходящимся улицам устремились наши части и подразделения. Начался последний приступ. Первыми шли штурмовые группы. А часа через три на многих домах центральных площадей появились красные флаги. К исходу дня противник был вынужден оставить город и начать отход к Вене. А к ней, уже с другой стороны, подходили войска 3-го Украинского фронта.

Так уже повелось на последнем этапе войны: враг предполагал, а советские войска располагали. Не удержавшись на реках Грон, Нитра и Ваг, противник предполагал отсидеться в Дьёрском и Братиславском укрепленных районах, на выгодных рубежах в Западных Карпатах. Но это «сиденье» продолжалось совсем недолго. Всего два дня потребовалось нашим войскам, чтобы овладеть Братиславой. С ее освобождением создалась непосредственная угроза важнейшему стратегическому и промышленному району неприятеля – венскому, и самой Вене – промышленному центру Австрии. Лишить немцев мощного военного арсенала, выбить из рук эти фабрики смерти – такова была боевая задача войск 46-й армии 2-го Украинского фронта, действовавших на венском направлении во взаимодействии с 3-м Украинским фронтом.

 

Источник: KMnews

Легендарному танку Т-34 – 70 лет!

За период с 1940-го по 1944 год было изготовлено около 34 тысяч танков Т-34. Т-34–85 производился в СССР с января 1944-го по 1950 год, общий выпуск его составил около 80 тысяч единиц.

Ровно 70 лет назад началась история лучшего танка Второй мировой войны. 31 марта 1940 года Комитетом Обороны СССР был принят Приказ о постановке Т-34 в серийное производство. В принятом протоколе предписывалось немедленно поставить его на производство на заводах № 183 (Харьковский паровозостроительный завод — ХПЗ) и СТЗ (Сталинградский тракторный завод).

Считается, что первым прототипом Т-34 стал танк БТ, он имел несколько модификаций, но основой послужила ходовая часть американского танка «Кристи». Его привезли из США в начале 30-х годов под видом трактора. Советских инженеров восхитила скорость и маневренность танка, от которого сами США отказались. Тогда среди инженеров шла оживленная полемика о будущем танков: использовать ли их как неких «железных коней» или исключительно «носителей пушки», быть ли им чисто гусеничным или колесно-гусеничным. Опыт Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. дал очень спорные результаты.

На основе танка «Кристи» в 1937 году в СССР был создан и начал серийно выпускаться танк БТ-7М с конической башней; в дальнейшем танков этого семейства сделали более 10 тысяч. Впоследствии его принято было ругать. Но во время боев на Халхин-Голе в 1939 году, да и во время Маньчжурской операции 1945 года оставшиеся еще в дальневосточных частях танки такого типа проявили себя очень неплохо. Однако даже ограниченный опыт Испании и конфликт на Карельском перешейке показал, что слабая бронированность этих танков и легкая воспламеняемость не дает им будущего в предстоящей большой войне.

4 мая 1938 года в Москве состоялось расширенное заседание Комитета Обороны СССР. Вел заседание В.И. Молотов, присутствовали И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, другие государственные и военные руководители, представители оборонной промышленности, а также командиры-танкисты, недавно вернувшиеся из Испании. Собравшимся был представлен проект легкого колесно-гусеничного танка А-20, разработанный на Харьковском паровозостроительном заводе. В ходе его обсуждения завязалась дискуссия о целесообразности применения на танках колесно-гусеничного движителя. Выступившие в прениях участники боев в Испании, в частности А.А. Ветров и Д.Г. Павлов (на тот момент начальник АБТУ), высказали диаметрально противоположные точки зрения по этому вопросу.

В итоге — и не без влияния позиции И.В. Сталина — неожиданно для многих, поддержавших «гусеничников», Конструкторскому бюро ХПЗ поручили разработать проект чисто гусеничного танка, по массе и всем прочим тактико-техническим характеристикам (разумеется, за исключением ходовой части) аналогичного А-20. После изготовления опытных образцов и проведения сравнительных испытаний предполагалось принять окончательное решение в пользу того или иного варианта машины.

КБ ХПЗ, единственное предприятие, выпускавшее танки «БТ», с декабря 1936 года возглавлял Михаил Ильич Кошкин. Если отбросить в сторону длиннющую историю новаторских решений, производственных конфликтов и зачастую взаимных доносов, «в сухом остатке» на заседании Комитета обороны М.И. Кошкин и А.А. Морозов представили колесно-гусеничный проект А-20. Представленный ими чисто гусеничный проект А-32 был готов тогда же, поскольку внешне он ничем не отличался от А-20, за исключением ходовой части, имевшей 5 (а не 4, как у А-20) опорных катков на сторону. Сталин все же предложил определиться окончательно – испытать и колесно-гусеничный, и чисто гусеничный танк, прежде чем решать вопрос о запуске в производство. Правда, опытные образцы в металле изготовили только к маю 1939 года, а первые их полигонные испытания произошли в июле-августе.

23 сентября 1939 года состоялся показ танковой техники руководству Красной Армии, на котором присутствовали К.Е. Ворошилов, А.А. Жданов, А.И. Микоян, Н.А. Вознесенский, Д.Г. Павлов и другие, а также главные конструкторы представляемых танков. Помимо А-20 и А-32, на подмосковный полигон доставили тяжелые танки KB, CMК и Т-100, а также легкие БТ-7М и Т-26.

А-32 выступил весьма эффектно. Легко, даже изящно и в хорошем темпе танк преодолел ров, эскарп, контрэскарп, копейный мост, вброд форсировал реку, поднялся по косогору с подъемом больше 30° и в заключение сбил носовой частью бронекорпуса большую сосну, вызвав восхищение зрителей. По результатам испытаний и показа было высказано мнение, что танк А-32, имевший запас по увеличению массы, целесообразно защитить более мощной 45-мм броней, соответственно повысив прочность отдельных деталей. Это и был прообраз будущего Т-34.

Но впереди было еще одно испытание – зимний пробег двух первых опытных образцов от Харькова до Москвы. После 250 км пробега на первом А-34 вышел из строя двигатель, проработавший всего 25 моточасов. Его пришлось заменить новым. К 26 февраля эта машина прошла только 650, а вторая — 350 км. Стало очевидно, что завершить весь объем испытаний пробегом — 2000 км — до правительственного показа, назначенного на март, не удастся. А без этого танки не могли быть допущены к демонстрации. Тогда-то и возникла идея перегнать оба А-34 из Харькова в Москву своим ходом и «накрутить», таким образом, необходимый километраж. На специальном заседании парткома завода ответственным исполнителем пробега был назначен М.И. Кошкин.

Утром 5 марта (по другим данным, в ночь с 5-е на 6-е) колонна из двух А-34 и двух тягачей «Ворошиловец», один из которых был оборудован под жилье, а другой — до отказа забит запчастями, взяла курс на Москву. Из соображений секретности маршрут пробега был проложен в обход крупных населенных пунктов и основных дорог. Мостами через реки разрешалось пользоваться только в случае невозможности перейти реку по льду и в ночное время. График пробега учитывал не только время движения и отдыха, но также и расписание поездов на пересекаемых железнодорожных линиях и прогноз погоды на маршруте. Средняя скорость движения колонны не должна была превышать 30 км/ч.

Неприятности начались уже недалеко от Белгорода. Во время движения по снежной целине у одного из танков был «сорван» главный фрикцион. М.И. Кошкин решил продолжать движение с одним танком, а к вышедшему из строя вызвали с завода ремонтную бригаду.

Исправный танк прибыл в Москву, а точнее, на завод № 37, находившийся в тогда еще подмосковном Черкизове. В течение нескольких дней, пока ждали отставшую машину, на завод продолжалось настоящее паломничество: представители НТК ГАБТУ, ВАММ им. Сталина, Генерального штаба РККА — всем было интересно взглянуть на новинку. В эти дни М.И. Кошкину стало плохо, поднялась температура — во время пробега он серьезно простудился. Он стал первой жертвой своего танка — выздороветь ему уже было не суждено. Но его машины понравились вождю. И был отдан приказ пустить их в серийное производство. К 22 июня 1941 года в войска было отправлено уже 1066 танков Т-34.

Впрочем, поклонники творений беглого советско-британского шпиона Резуна всего выше сказанного могут и не читать. Они и так знают из книжки «Ледокол», что все советские танки делались колесно-гусеничными – чтобы мчаться завоевателями по европейским автобанам, поскидав гусеницы. А А-20, А −32 и прочие машины с литерой «А» обозначают просто «автострадные танки». Так что всякие рассказы про испытания, технические номера, дискуссии, заседания высоких комиссий и даже Комитетов обороны придуманы просто по поручению госбезопасности, под угрозой отправки на Колыму.

Встреча с танками Т-34 стала одним из самых неприятных сюрпризов для немцев, о чем их генералы, не сговариваясь, сообщают в своих мемуарах. Причем если в первые месяцы немцы легко расправлялись с советскими танковыми группировками благодаря лучшей организации войск и превосходстве в военном опыте (тысячи наших танков вышли из строя, даже не вступив в бой), то уже осенью немцев ждали мрачные сюрпризы. Например, прославленный немецкий танковый генерал Гудериан так в начале осени 1941 года отзывался о советском танке: «Советский танк Т-34 является типичным примером отсталой большевистской технологии. Этот танк не может сравниться с лучшими образцами наших танков, изготовленных верными сынами рейха и неоднократно доказывавшими свое преимущество…»

Но всего неделю спустя он уже так отзывался о встретивших его гвардейских танкистах Катукова. «6 октября южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый момент. Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить».

Таких «пока» с каждым днем войны для немцев накапливалось все больше и больше. При этом в ходе войны Т-34 непрерывно усовершенствовался: башня стала литой, броня толще на 15–20 см, шире ассортимент боеприпасов, качество трансмиссии, подвески, воздухоснабжения и газоотводов, качество радиосвязи и оптики.

Немцы тоже учитывали уроки войны. И стремительно наращивали толщину брони своих танков, а также длину и мощность танковых и противотанковых оружий. На какой-то период 1943 года наш Т-34 образца 1941 года с 76-мм пушкой стал пасовать перед вражеской бронетехникой.

Крупнейшим сражением этого периода стала Курская битва, в ходе которой советским танковым частям, основу которых составляли Т-34, совместно с другими родами войск удалось остановить немецкое наступление, понеся при этом крупные потери. Модернизированные немецкие танки и штурмовые орудия, имевшие усиленную до 70-80-мм лобовую броню, стали малоуязвимы для пушки Т-34, при этом их артиллерийское вооружение позволяло уверенно поражать советские танки.

Хорошо еще, что немецкие «Пантеры» также имели массу технологических недоработок. Да и распорядились ими немцы не очень умело, загнав большей частью на минное поле. «Тигры» же оказались слишком тяжелы – их с огромным трудом вытягивали ремонтные части из курского чернозема, чтобы снова поставить в строй. Что же до пресловутых «Фердинандов», то это уже стало чуть ли не традицией – называть «фердинандом» любое немецкое штурмовое или противотанковое орудие. И поэтому, хотя Курская битва окончилась для наших войск тяжелой, но все-таки победой, чтобы не попадать более в аналогичные ситуации, было принято кардинальное решение о модернизации танка Т-34. Точнее, о массовом выпуске Т-34–85.

Этот танк был создан на базе своего предшественника с 76-мм пушкой, с использованием элементов конструкции опытного танка Т-43. Он отличался значительно более мощной 85-мм пушкой, установленной в новой, более просторной, трехместной башне и рядом мелких доработок. По сравнению с базовым танком имел значительно бо́льшую огневую мощь и лучшее распределение обязанностей между членами экипажа.

Тем не менее современные придиры утверждают, что его защищенность по сравнению с Т-34–76 возросла незначительно и по меркам 1944 года являлась недостаточной. Понятно, сидеть в избушке за Уралом – это было бы куда безопасней. Эти же критиканы утверждают, что Т-34–85 оказался недостаточно защищен и от средств немецкой пехотной противотанковой обороны, включавшей к тому времени новейшие реактивные противотанковые гранатометы.

Действительно, в конце 1944-го — начале 1945 года возникла проблема «фаустников», которую приходилось решать как применением подручных средств, так и усилением огня по всем потенциально опасным объектам. Впрочем, как показали события в Чечне 1995 года, окончательно ее решить пока не получается, даже несмотря на наличие «активной брони». Подверженность советских танков огню немецкой противотанковой обороны в 1944–1945 гг. опять же приходилось компенсировать их массированным и грамотным применением, причем ведущая роль в борьбе с танками противника перешла в заметной мере к тяжелым танкам и самоходным орудиям, таким как ИС-2 и САУ.

Тем не менее Т-34, оставаясь основным советским танком, сыграл неоценимую положительную роль и во второй половине войны, что отчасти объясняется улучшением управления танковыми войсками, взаимодействия с другими родами войск, особенно с авиацией, а также очень хорошей мобильностью и остававшимися довольно достойными бронированием и огневой мощью. Не последнюю роль играла и увеличившаяся к этому времени надежность танка и, конечно же, массовость производства.

Источник: KMnews